В 1907 году, когда эта премия была действительно высшей формой признания заслуг перед человечеством, а не призом на тараканьих бегах политической корректности, 42-летний  Киплинг стал первым в истории англичанином, получившим Нобелевскую премию по литературе. Он был и остается самым молодым писателем-Нобелевским лауреатом в истории.

Другой исполин англоязычной литературы, Томас Стернз Элиот, писал о Киплинге: «Колоссальный дар владения словом… могущественная способность наблюдения умом и всеми чувствами… загадочный дар провидца... - делают Киплинга писателем, которого нельзя до конца постичь и масштабность которого невозможно преуменьшить... Я утверждаю, что, говоря о стихах Киплинга, мы вправе их назвать великими стихами... Я могу вспомнить ряд поэтов, создавших великие поэтические произведения, и очень немногих, кто писал великие стихи. ...позиция Киплинга… не просто выдающаяся, она уникальна».

Человек исключительной целостности, не боявшийся идти наперекор общественному мнению, истинный аристократ духа, мифотворец, мыслитель, философ, писатель, поэт, Киплинг уверенно занимает свое место в одном ряду с Чосером, Шекспиром, Шелли, Китсом, Байроном и Йейтсом.

ЗАВЕТ
Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех.
Верь сам в себя, наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.
Умей мечтать,
    не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
Не забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твое же слово.
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена, и снова
Ты должен все воссоздавать с основ.
Умей поставить, в радостной надежде,
Но карту все, что накопил с трудом,
Все проиграть и ни
им стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно все пусто, все сгорело,
И только воля говорит: «Иди!»
Останься прост, беседуя с царями,
Останься честен, говоря с толпой;
Будь прям и тверд
    с врагами и друзьями,
Пусть все, в свой час,
    считаются с тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье,
Часов и дней неумолимый бег, -
Тогда весь мир
    ты примешь во владенье,
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!
Перевод М. Лозинского


LA NUIT BLANCHE*    

* Бессонная ночь (фр.)

Словно в зареве пожара
Я увидел на заре,
Как прошла  богиня Тара,
Вся сияя, по горе.
Изменяясь, как виденья,
Отступали горы прочь.
Было  ль то землетрясенье,
Страшный  суд, хмельная ночь?

В утра свежем дуновенье
Видел я - верблюд ко мне
Вне законов тяготенья
Подымался  по стене,
И каминная  задвижка
Пела с пьявками, дрожа,
Распаленная мартышка
Сквернословила, визжа.

С криком несся в дикой скачке
Весь багровый, голый гном,
Говорили о горячке
И давали в ложке бром,
А потом  загнали в нишу
С мышкой,  красной как луна,
Я просил: «Снимите крышу,
Давит голову она!»

Я молил, ломая  руки,-
Врач сидел как истукан,-
Что меня спасти от муки
Может  только океан.
Он плескался подо мною,
Пену на берег гоня,
И понадобились  трое,
Чтобы  сбросить вниз меня.

И  шампанским  зашипели,
Закружились надо мной
Семь небес, как карусели,
И  опять возник покой;
Но  осталась, чуть мигая,
Вкось прибитая звезда,
Я  просил сестру, рыдая,
Выпрямить  ее тогда.

Но  молчанье раскололось,
И  в мой угол донесло,
Как диктует дикий голос
Бесконечное число
И  рассказ: «Она сказала,
Он  сказал, и я сказал...»
А  луну, что мне сияла,
В  голове я отыскал.

И  слепец какой-то, плача,
Слез не в силах удержать,
Укорял меня, что прячу
Где-то я луну опять.
Стало жаль  его немного,
Но  он свистнул у стены.
И  пресек мою дорогу
Черный  Город Сатаны.

И  на месте, спотыкаясь,
Я  бежал, бежал года,
Занавеска, раздуваясь,
Не пускала никуда.
Рев возник и рос до стона
Погибающих   миров -
И  упал, почти до звона
Телеграфных  проводов.

Лишь  одна звезда светила
В напряженной тишине
И, хихикая, язвила
И подмигивала мне.
Звезды с высоты надменной
Ждали, кто бы мне  помог.
От презренья всей вселенной
Я ничем  спастись не мог.

Но  живительным дыханьем
День вошел и засиял,
Понял  я - конец страданьям,
И я к Господу воззвал.
Но, забыв, о чем молиться,
Я заплакал, как дитя,
И смежил мне сном ресницы
Ветер утренний, шутя.

Перевод М. Фромана


ГИМН ПЕРЕД БИТВОЙ   

Земля дрожит от гнева,
И темен океан,
Пути нам преградили
Мечи враждебных  стран:
Когда потоком диким
Нас потеснят враги,
Йегова, Гром небесный,
Бог Сечи, помоги!

С высоким, гордым сердцем,
Суровые в борьбе,
С душою безмятежной,
Приходим мы к тебе!
Иной неверно клялся,
Иной бежал, как тать,
Ты знаешь наши сроки -
Дай сил нам умирать!

А тем, кто с нами разом
Зовет богов иных,
Слепой и темный разум
Прости за веру их!
Мы к ним пришли, как к братьям,
Позвали в страшный час -
Их не рази проклятьем,
Их грех лежит на нас!

От гордости и мести,
От низкого пути,
От бегства с поля чести
Незримо защити.
Да будет недостойным
Покровом благодать,
Без гнева и спокойно
Дай смерть Твою принять!

Мария, будь опорой,
Защитой без конца
Душе, что встанет скоро
Перед лицом Творца.
Мы  все среди мучений
От женщин  родились -
За верного в сраженье,
Мадонна, заступись!

Нас поведут к победам,
Мы смерть несем врагам,
Как помогал Ты дедам,
Так помоги и нам.
Великий, и чудесный,
И светлый  в смертный час,
Йегова, Гром небесный,
Бог Сеч, услыши нас!
Перевод А. Оношкович-Яцына


МОЛИТВА МИРИАМ  КОЭН  
 
О Господи, затми тщетой
Мятущийся наш взор,
Чтоб слепо шли мы на убой
И слепо на костер.

Свои Деяния от нас
И Битвы утаи,
Чтоб мы не поднимали глаз
На небеса Твои.

И наши души сохрани
В неведенье о том,
Куда, покинув плоть, они
Отправятся потом.

Свой Путь, Свой Промысел сокрой
И отврати Глагол,
Чтоб нас и Шепот даже Твой
В смущенье не привел.

Пусть вечно разделяет нас
Глухой завесой Тьма,
Чтоб Око Божие и Глас
Нас не свели с ума.

Перевод С. Степанова


ПРОСЬБА

По вкусу если труд был мой
Кому-нибудь из вас,
Пусть буду скрыт я темнотой,
Что к вам придет в свой час,

И, память обо мне храня
Один короткий миг,
Расспрашивайте про меня
Лишь у моих же книг.

Перевод Вяч. Вс. Иванова

МАНДАЛЕЙ
Возле пагоды Мульмейна, на восточной стороне,
Знаю, девочка из Бирмы вспоминает обо мне, -
И поют там колокольцы в роще пальмовых ветвей:
Возвращайся, чужестранец, возвращайся в Мандалей.

Возвращайся в Мандалей,
Где стоянка кораблей,
Слышишь, хлопают колёса
Из Рангуна в Мандалей...
На дороге в Мандалей
Бьётся рыб летучих стая,
И заря, как гром, приходит
Через море из Китая.

В волосах убор зелёный, в жёлтой юбочке она,
В честь самой царицы Тибау Супи-Яу-Лат названа.
Принесла цветы, я вижу, истукану своему,
Расточает поцелуи христианские ему.

Истукан тот - божество,
Главный Будда - звать его.
Тут её поцеловал я,
Не спросившись никого.
На дороге в Мандалей...

А когда над полем риса меркло солнце, стлалась мгла,
Мне она под звуки банджо песню тихую плела.
На плечо клала мне руку, и, щека с щекой, тогда
Мы следили, как ныряют и вздымаются суда,

Как чудовища в морях,
На скрипучих якорях,
В час, когда кругом молчанье
И слова внушают страх.
На дороге в Мандалей...

Это было и минуло, не вернуть назад тех дней,
И не ходят омнибусы мимо Банка в Мандалей!
В мрачном Лондоне узнал я поговорку моряков:
Кто услышит зов с Востока, вечно помнит этот зов,

Помнит пряный дух цветов,
Шелест пальмовых листов.
Помнит пальмы, помнит солнце,
Перезвон колокольцов,
На дороге в Мандалей...

Я устал сбивать подошвы о булыжник мостовых,
И английский мелкий дождик сеет дрожь в костях моих.
Пусть гуляю я по Стренду с целой дюжиной девиц, -
Мне противны их замашки и румянец грубых лиц.

О любви они лопочут,
Но они не нужны мне, -
Знаю девочку милее
В дальней солнечной стране.
На дороге в Мандалей...

От Суэца правь к востоку, где в лесах звериный след,
Где ни заповедей нету, ни на жизнь запрета нет.
Чу! запели колокольцы! Там хотелось быть и мне,
Возле пагоды у моря, на восточной стороне.

На дороге в Мандалей,
Где стоянка кораблей,
Сбросишь все свои заботы,
Кинув якорь в Мандалей!
О, дорога в Мандалей,
Где летает рыбок стая
И заря, как гром, приходит
Через море из Китая...


Перевод Е.Полонской


РОССИЯ – ПАЦИФИСТАМ 1918 ГОД

Пусть Бог хранит вас, господа, пусть беды минут вас!
Но стоп! Гробы несут сюда – замрите же на час!
Убиты роты и полки, убиты города…
Пусть Бог хранит вас, господа – до Страшного Суда

Припев: О, приготовьте им постель,
        Им нужно отдохнуть.
        И горсточку чужой земли
        Насыпьте им на грудь.
        Но рядом с ними в этом рву –
        Как скоро нам уснуть?

Пусть Бог хранит вас, господа – но дайте нам пройти!
Та нация могла бы нас, вчерашних, превзойти!
Но то, что триста лет цвело – смели за триста дней.
Она мертва – и мы идем копать могилу ей.

Припев: О, капельку бензина им,
        Чтобы оттаять смог
        Огромный ком застывших тел,
        Лежащих вдоль дорог!
        Но для кого из нас готов
        Такой же костерок?

Пусть Бог хранит вас, господа, усните без забот!
Да не приснится вам чужой растоптанный народ.
Пусть не язвит ваш тонкий слух казнимых тихий стон
И отблеск пламени в окне да не прервет ваш сон.

Припев: О, бросьте корку черствую
        Тому, кто сир и гол!
        Кто примет иго – тот всегда
        Получит кров и стол.
        Но следующим – кто из нас
        В ярмо пойдет, как вол?

Пусть Бог хранит вас, господа, в веселье и в трудах!
Какой народ еще, когда, так скоро пал во прах?
И конь, и всадник, и клинок, и доброе ружье –
Все сгинуло быстрей, чем первый снег покрыл жнивье!

Припев: Забрасывай! Заравнивай!
        Затаптывай живей!
        Не жаль для мертвой нации
        Ни почвы, ни камней.
        Но следующими – кого
        Положите вы с ней?
 Перевод Ольги Чигиринской

ГИЕНЫ  
Когда похоронный патруль уйдет
И коршуны улетят,
Приходит о мертвом взять отчет
Мудрых гиен отряд.

За что он умер и как он жил -
Это им все равно.
Добраться до мяса, костей и жил
Им надо, пока темно.

Война приготовила пир для них,
Где можно жрать без помех.
Из всех беззащитных тварей земных
Мертвец беззащитней всех.

Козел бодает, воняет тля,
Ребенок дает пинки.
Но бедный мертвый солдат короля
Не может поднять руки.

Гиены вонзают в песок клыки,
И чавкают, и рычат.
И вот уж солдатские башмаки
Навстречу луне торчат.

Вот он и вышел на свет, солдат,-
Ни друзей, никого.
Одни гиеньи глаза глядят
В пустые зрачки его.

Гиены и трусов, и храбрецов
Жуют без лишних затей,
Но они не пятнают имен мертвецов:
Это - дело людей.

Перевод К.Симонова

БАЛЛАДА О ТОМЛИНСОНЕ
На Берклей-Сквере Томлинсон скончался в два часа.
Явился Призрак и схватил его за волоса.
Схватил его за волоса, чтоб далеко нести,
И он услышал шум воды, шум Млечного Пути,
Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи,
Они стояли у Ворот, где Петр хранит ключи.
«Восстань, восстань же, Томлинсон, и говори скорей,
Какие добрые дела ты сделал для людей.
Творил ли добрые дела для ближних ты иль нет?
И стала голая душа белее, чем скелет».

«О, - так сказал он, - у меня был друг любимый там,
И если б был он здесь сейчас, он отвечал бы вам».
«Что ты любил своих друзей - прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-Сквер, а Райские Врата.
Хоть с ложа вызван твой друг сюда - не скажет он ничего,
Ведь каждый на скачках бежит за себя, а не двое за одного».
И Томлинсон взглянул вокруг, но выигрыш был
небольшой. Смеялись звезды в высоте над голой его душой.
А буря мировых пространств его бичами жгла,
и начал Томлинсон рассказ про добрые дела.
«О, это читал я, - он сказал, - а это был голос молвы.
А это я думал, что думал другой про князя из Москвы».
Столпились стаи добрых душ совсем как голубки,
И загремел ключами Петр от гнева и тоски.
«Ты читал, ты слыхал, ты думал, - он рек, -но такой рассказ мне не мил.
Во имя плоти, что ты имел, отвечай мне, что совершил!»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад -
Был за его плечами мрак, и он стоял у Врат.
«Я так ощущал, я так заключил, а так говорили мне,
А так писали, что кто-то писал про кого-то в чужой стране».
«Ты читал, заключал, ощущал, добро! Но в райской тишине
Среди высоких, ясных звезд не место болтовне.
О, не тому, кто у друзей взял речи напрокат
И в долг у ближних все дела, от Бога ждать наград.
Ступай, ступай к Владыке Зла, ты мраку обречен.
Да будет вера в Берклей-Сквер с тобою, Томлинсон*».
Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных Звезд, близ Адского жерла.
Одни, как молоко, белы, одни красны, как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь, никто не отметит никак
Горящих во тьме и замерзших давно, поглотил их Великий Мрак.
А буря мировых пространств язвила его, как врага,
И он стремился на Адский огонь, как на свет своего очага,
Черт восседал среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, - он рек, - цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в Ад.
Внуков Адама я - лучший друг, не презирай меня,
Я дрался с Богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей
Все злое, что за много лет ты сделал для людей».
И Томлинсон взглянул наверх и увидал в ночи
Замученной в Аду звезды кровавые лучи.
И Томлинсон взглянул к ногам, и там, как страшный бред,
 Горел замученной звезды молочно-белый свет.
«Я любил одну женщину, - он сказал, - от нее пошла вся беда,
Она бы вам рассказала все, если вызвать ее сюда».
«Что ты вкушал запретный плод - прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-Сквер, а Адские Врата.
Хоть мы и свистнули ее, и она пришла, любя,
Но каждый за грех, совершенный вдвоем, отвечает сам за себя».

А буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про скверные дела:
«Раз я смеялся над силой любви, дважды над страшным концом.
Трижды давал я Богу пинков, чтобы прослыть храбрецом»,
На кипящую душу Черт подул и поставил остыть слегка.
«Неужели свой уголь потрачу я на этого дурака?
Гроша не стоит шутка твоя, и нелепы твои дела!
Я не стану своих джентльменов будить, охраняющих вертела»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад -
Легион бездомных душ в тоске толпился близ Адских Врат.
«Это я слышал, - сказал Томлинсон, - за границею прошлый год.
А это в бельгийской книге прочел, что мне дал французский лорд»
«Ты читал, ты слышал, ты знал, добро! Но не кончен еще рассказ,
Из гордыни очей, из желаний плотских согрешил ли ты хоть раз?»
За решетку схватился Томлинсон и завопил: Пусти!
Мне кажется, я чужую жену сбил с праведного пути!»
Черт за решеткой захохотал, и огонь раздулся тогда.
«Ты в книге прочел этот грех?» - он спросил, и Томлинсон вскрикнул: «Да!»
А Черт на ногти себе подул, и явился взвод чертенят
«Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд
Просейте его между звезд, чтоб узнать, что стоит этот урод
Если он вправду отродье земли - то в упадке Адамов род
И шайка тех, кого их грех не допускал к огню,
Подняла там и шум, и гам, и дикую возню,
По угольям гнали Душу они и рылись в ней без конца
Так дети шарят в вороньем гнезде или в шкатулке отца
В лохмотьях привели его, как после игр и драк,
Крича: «Он душу потерял, не знаем где и как!
Мы просеяли много шрифтов, и книг, и ураган речей
В нем много краденных им душ, но нет души своей
Мы качали его, мы терзали его, мы прожгли его насквозь
И если зубы и ногти не врут, души у него не нашлось»
Черт голову склонил на грудь и начал воркотню:
«Внуков Адама я - лучший друг, я ли его прогоню?
Мы лежим глубоко, мы лежим далеко, но когда он останется тут.
Мои джентльмены, что так горды, совсем меня засмеют.
Скажут, что я - хозяин плохой, что мой дом - общежитье старух.
И уж, конечно, не стоит того какой-то никчемный дух».
И Черт глядел, как отрепья души пытались в огонь пролезть
О Милосердье думал он, но берег свое имя и честь,
«Я, пожалуй, могу не жалеть углей и жарить тебя всегда,
Если сам до кражи додумался ты?» И Томлинсон вскрикнул: «Да!»
И Черт тогда облегченно вздохнул, и мысль его стала светла. '
«У него душа блохи.; - он сказал, - но я вижу в ней корни зла.
Будь я один здесь властелин, я бы впустил его,
Но у Гордыни свой закон - к он сильней моего.
Где сидят проклятые Разум и Честь - при каждом Блудница и Жрец.
Туда я сам не смею входить, тебе же там - конец.
Ты не дух, - он сказал, - и ты не гном, ты не книга, и ты не зверь,
Не позорь же доброй славы людей, воплотись еще раз теперь.
Внуков Адама я - лучший друг, не стал бы тебя я гнать,
Но припаси получше грехов, когда придешь опять.
Ступай отсюда! Черный конь заждался твоей души.
Сегодня они закопают твой гроб. Не опоздай! Спеши!
Живи на земле и уст не смыкай, не закрывай очей
И отнеси Сынам Земли мудрость моих речей:
Что каждый грех, совершенный двумя, и тому и другому вменен.
И... Бог, что ты вычитал из книг, да будет с тобой, Томлинсон!»
Перевод А. Оношкович-Яцына

ГОМЕР ВСЕ НА СВЕТЕ ЛЕГЕНДЫ ЗНАЛ...  
  Гомер все на свете легенды знал,
      И все подходящее из старья
  Он, не церемонясь, перенимал,
      Но с блеском, - и так же делаю я.

  А девки с базара да люд простой
     И  все знатоки из морской братвы
  Смекали: новинки-то с бородой,-
     Но  слушали тихо - так же, как вы.

  Гомер был уверен: не попрекнут
     За это при встрече возле корчмы,
  А разве что дружески подмигнут,
     И  он подмигнет - ну так же, как мы.

Перевод А. Щербакова

БАЛЛАДА О ВОСТОКЕ И ЗАПАДЕ  
О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,
Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.
Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?
Камал бежал с двадцатью людьми на границу мятежных племен,
И кобылу полковника, гордость его, угнал у полковника он.
Из самой конюшни ее он угнал на исходе ночных часов,
Шипы на подковах у ней повернул, вскочил и был таков.
Но вышел и молвил полковничий сын, что разведчиков водит отряд:
«Неужели никто из моих молодцов не укажет, где конокрад?»
И Мохаммед Хан, рисальдара сын, вышел вперед и сказал:
«Кто знает ночного тумана путь, знает его привал.
Проскачет он в сумерки Абазай, в Бонаире он встретит рассвет
И должен проехать близ форта Букло, другого пути ему нет.
И если помчишься ты в форт Букло летящей птицы быстрей,
То с помощью божьей нагонишь его до входа в ущелье Джагей.
Но если он минул ущелье Джагей, скорей поверни назад:
Опасна там каждая пядь земли, там Камала люди кишат.
Там справа скала и слева скала, терновник и груды песка...
Услышишь, как щелкнет затвор ружья, но нигде не увидишь стрелка»,
И взял полковничий сын коня, вороного коня своего:
Словно колокол рот, ад в груди его бьет, крепче виселиц шея его.
Полковничий сын примчался в форт, там зовут его на обед,
Но кто вора с границы задумал догнать, тому отдыхать не след.
Скорей на коня и от форта прочь, летящей птицы быстрей,
Пока не завидел кобылы отца у входа в ущелье Джагей,
Пока не завидел кобылы отца, и Камал на ней скакал...
И чуть различил ее глаз белок, он взвел курок и нажал.
Он выстрелил раз, и выстрелил два, и свистнула пуля в кусты...
«По-солдатски стреляешь, - Камал сказал, - покажи, как ездишь ты».
Из конца в конец по ущелью Джагей стая демонов пыли взвилась,
Вороной летел как юный олень, но кобыла как серна неслась.
Вороной закусил зубами мундштук, вороной дышал тяжелей,
Но кобыла играла легкой уздой, как красотка перчаткой своей.
Вот справа скала и слева скала, терновник и груды песка...
И трижды щелкнул затвор ружья, но нигде он не видел стрелка.
Юный месяц они прогнали с небес, зорю выстукал стук копыт,
Вороной несется как раненый бык, а кобыла как лань летит.
Вороной споткнулся о груду камней и скатился в горный поток,
А Камал кобылу сдержал свою и наезднику встать помог.
И он вышиб из рук у него пистолет: здесь не место было борьбе.
«Слишком долго,- он крикнул, -ты ехал за мной,
    слишком милостив был я к тебе.
Здесь на двадцать миль не сыскать скалы, ты здесь
     пня бы найти не сумел,
Где, припав на колено, тебя бы не ждал стрелок с ружьем на прицел.
Если б руку с поводьями поднял я, если б я опустил ее вдруг,
Быстроногих шакалов сегодня в ночь пировал бы веселый круг.
Если б голову я захотел поднять и ее наклонил чуть-чуть,
Этот коршун несытый наелся бы так, что не мог бы крылом
      взмахнуть».
Легко ответил полковничий сын: «Добро кормить зверей,
Но ты рассчитай, что стоит обед, прежде чем звать гостей.
И если тысяча сабель придут, чтоб взять мои кости назад.
Пожалуй, цены за шакалий обед не сможет платить конокрад;
Их кони вытопчут хлеб на корню, зерно солдатам пойдет,
Сначала вспыхнет соломенный кров, а после вырежут скот.
Что ж, если тебе нипочем цена, а братьям на жатву спрос -
Шакал и собака отродье одно,- зови же шакалов, пес.
Но если цена для тебя высока - людьми, и зерном, и скотом, -
Верни мне сперва кобылу отца, дорогу мы сыщем потом».
Камал вцепился в него рукой и посмотрел в упор.
«Ни слова о псах, - промолвил он, - здесь волка с волком спор.
Пусть будет тогда мне падаль еда, коль причиню тебе вред,
И самую смерть перешутишь ты, тебе преграды нет».
Легко ответил полковничий сын: «Честь рода я храню.
Отец мой дарит кобылу тебе - ездок под стать коню».
Кобыла уткнулась хозяину в грудь и тихо ласкалась к нему.
«Нас двое могучих,- Камал сказал, - но она верна одному...
Так пусть конокрада уносит дар, поводья мои с бирюзой,
И стремя мое в серебре, и седло, и чапрак узорчатый мой».
Полковничий сын схватил пистолет и Камалу подал вдруг:
«Ты отнял один у врага, - он сказал, - вот этот дает тебе друг».
Камал ответил: «Дар за дар и кровь за кровь возьму,
Отец твой сына за мной послал, я сына отдам ему».
И свистом сыну он подают знак, и вот, как олень со скал,
Сбежал его сын на вереск долин и, стройный, рядом встал.
«Вот твой хозяин, - Камал сказал, - он разведчиков водит отряд,
По правую руку его ты встань и будь ему щит и брат.
Покуда я или смерть твоя не снимем этих уз,
В дому и в бою, как жизнь свою, храни ты с ним союз.
И хлеб королевы ты будешь есть, и помнить, кто ей враг,
И для спокойствия страны ты мой разоришь очаг.
И верным солдатом будешь ты, найдешь дорогу свою,
И, может быть, чин дадут тебе, а мне дадут петлю».
Друг другу в глаза поглядели они, и был им неведом страх,
И братскую клятву они принесли на соли и кислых хлебах,
И братскую клятву они принесли, сделав в дерне широкий надрез,
На клинке, и на черенке ножа, и на имени Бога чудес.
И Камалов мальчик вскочил на коня, взял кобылу полковничий сын,
И двое вернулись в форт Букло, откуда приехал один.
Но чуть подскакали к казармам они, двадцать сабель блеснуло в упор,
И каждый был рад обагрить клинок кровью жителя гор...
«Назад, - закричал полковничий сын, - назад и оружие прочь!
Я прошлою ночью за вором гнался, я друга привел в эту ночь».
О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,
Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.
Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?
Перевод Е.Полонской


БАЛЛАДА О ЦАРСКОЙ ШУТКЕ  
Когда в пустыне весна цветет,
Караваны идут сквозь Хайберский проход.
Верблюды худы, но корзины тучны,
Вьюки переполнены, пусты мошны,
Засыпаны снегом, долгие дни
Спускаются с Севера в город они.

Была бирюзовой и хрупкой тьма,
Караван отдыхал у подножья холма
Над кухней стоял синеватый дымок,
И о гвозди палатки стучал молоток,
И косматые кони кое-где
Тянули веревки свои к еде,
И верблюды, глухой издавая звук,
Растянулись на четверть мили на Юг,
И персидские кошки сквозь сизый мрак
Фыркали злобно с тюков на собак,
Торопили обед то там, то тут,
И мерцали огни у форта Джемруд.
И несся на крыльях ночных ветров
Запах верблюдов, курений, ковров,
Дым, голоса и звук копыт,
Говоря, что Хайберский торг не спит.
Громко кипел мясной котел.
Отточили ножи - и я пришел
К погонщику мулов Магбуб-Али,
Который уздечки чинил вдали
И полон был сплетен со всей земли.
Добрый Магбуб-Али говорит:
“Лучше беседа, когда ты сыт”.
Опустили мы руки, как мудрецы,
В коричневый соус из жирной овцы,
И тот, кто не ел из того котла,
Не умеет добра отличить от зла.

Мы сняли с бород бараний жир,
Легли на ковры, и наполнил нас мир,
На Север скользил разговор и на Юг,
И дым ему вслед посылал чубук.

Великие вещи, все, как одна:
Женщины, Лошади, Власть и Война.
О войне мы сказали немало слов,
Я слышал вести с русских постов:
Наточенный меч, а речи что мед,
Часовой в шинели средь тихих болот.
И Магбуб-Али глаза опустил,
Как тот, кто намерен басни плести,
И молвил: “О русских что скажешь, друг?
Когда ночь идет, все серо вокруг.
Но мы ждем, чтобы сумрак ночи исчез
В утреннем зареве алых небес.
Прилично ли, мудро ли, так повторю,
О врагах Царя говорить Царю?
Мы знаем, что скрыли Небо и Ад,
Но в душу Царя не проникнет взгляд.
Незваного друга проклял бог,
Вали Дад подтвердить бы это мог”.

Был отец его щедр на слова и дела,
Кудахчущей курицей мать была,
И младенец рос среди стариков
И наследовал горе несчетных слов
И с ним безумье, - и вот дерзнул
Ждать, что его почтит Кабул.
Побывал далеко честолюбец тот,
На границе, где серых шинелей взвод.

Я тоже там был, но я счастлив,
Ничего не видал, молчал - и жив.
Как дыханье, ловил он молвы полет,
Что “этот знает”, что “молвил тот”,
Басни, что мчались из уст к устам,
О серых шинелях, идущих  к нам,
Я слышал  тоже, но эта молва
Исчезает весной, как сухая трава.

Богом забыт, нетерпеньем объят,
Обратно в столицу скакал Вали Дад,
В полный Дурбар, где был весь двор,
И с Вождем Войны Царь вел разговор.
Густую толпу растолкал он плечом
И, о чем слыхал, рассказал о том.
Красный  Вождь улыбнулся - ни дать ни взять
Так на лепет сына смеется мать,
Но тот, кто б смеялся, смеялся зря
Перед темным, как смерть, лицом Царя.
Нехорошо, придя в Дурбар,
Голосить о войне, как будто пожар.
К цветущей айве на старый вал
Его он отвел и там сказал
“Будут хвалить тебя вновь и вновь,
Доколе за сталью следует кровь
Русский идет с войной впереди.
Ты осторожен. Так ты и жди!
Смотри, чтоб на дереве ты не заснул,
Будет недолгим твой караул.
Русский идет, говоришь ты, на нас.
Будет, наверно, он здесь через час.
Жди, карауль! А завидишь  гостей,
Громче зови моих людей”.

Прилично ли, мудро ли, так повторю,
О его врагах говорить Царю?
Стража, чтоб он не сбежал, стерегла,
Двадцать штыков - вокруг ствола.
И сыпался цвет, как снежинки, бел,
Когда, содрогаясь, он вниз глядел.
И волею  бога - велик он один! -
Семь дней над судьбою он был господин.
Потом обезумел; со слов людей,
Он прыгал медведем среди ветвей,
И ленивцем потом, и сорвался вниз,
И, стеная, летучей мышью повис.
Развязалась веревка вокруг руки,
Он упал, и поймали его штыки.
Прилично ли, мудро ли, так повторю,
О врагах Царя говорить Царю?
Мы знаем, что скрыли Небо и Ад,
Но в душу Царя не проникнет взгляд.
Кто слышал о серых шинелях, друг?
Когда ночь идет, все серо вокруг.
Великие вещи, две, как одна:
Во-первых - Любовь, во-вторых - Война,
Но конец Войны  затерялся в крови -
Мое сердце, давай говорить о Любви!

Перевод А. Оношкович-Яцына